Перевод интервью для эстонской газеты «Maaleht» (Maaleht, 15.01.2026)

Казахстанский панк Ермен Анти: язык — это щит против империализма

Самый известный панк-поэт Казахстана, Ермен «Анти» Ержанов, рассказывает, отдаляется ли Казахстан от России и почему он считает войну в Украине самой большой бедой последних тридцати лет.

В ноябре президент Карис совершил крупнейший на сегодняшний день государственный визит Эстонии в Казахстан, загрузив самолёт делегацией под завязку. Это выглядело как обычная дипломатия, о реальном эффекте которой — будь то зерно, транзит, цифровое сотрудничество или что-то ещё — можно будет судить лишь через пару лет.

После этого визита лишился должности посол Эстонии в Казахстане: по его рекомендации президент в публичных выступлениях не упоминал Украину, то есть не произнёс запланированные эстонские сообщения.

Вдохновившись «дружбой президентов», мы связались с самым старейшим панк-поэтом тех краёв, который как раз гастролировал по Европе со своей группой «Адаптация». В отличие от дипломатов, он не боится в Казахстане исполнять свою песню «Остановите войну». Мы немало поговорили и о России, где он раньше подолгу жил.

Сам панк у нас и у них живёт довольно разной жизнью. Эстония — одна из немногих стран, где панк-музыка стала частью государственного нарратива и национальной гордости, сливаясь в конце 80-х с общенародным желанием вырваться из Советского Союза.

У казахстанских панков, которые начали позже, такой истории успеха нет. Никаких государственных премий панк-рокеры не получают, президент Касым-Жомарт Токаев на панк-песенном фестивале не выступает. Более того, Ермен Анти говорит, что за 33 года существования группы не взял ни копейки государственных денег и ничего за счёт государства не организовывал.

Какой панк был в Казахстане до того, как вы собрали свою группу?

В моём городе, в Актобе, мы были первые. Может быть, за год-два до нас что-то и появлялось, но это не было таким осознанным, радикальным, осмысленным панком. Например, я видел группы в Алматы: по музыке это был панк, а по текстам — какой-то дворовый поп, что-то типа «Ласкового мая».

Поэтому думаю, что мы были первыми, кто сделал в Казахстане именно концептуальную панк-группу, которая ездила по городам, сама организовывала концерты, записывала альбомы и распространяла их. Всё это началось 1 января 1992 года.

Мне тогда было 17 лет, я хотел играть панк-рок, и мне очень не нравилось, как начинал формироваться свежеиспечённый дикий капитализм. Было очень хорошо видно, как люди, которые ещё два года назад рассказывали нам о Ленине, Марксе и Энгельсе, вдруг резко стали сторонниками рыночной экономики. И именно эти люди проводили приватизацию. То есть они просто поделили всю страну между определёнными группами, которые в тот момент были у власти. Все они были бывшими коммунистами.

В девяностые это был такой юношеский максимализм, борьба против формирующегося капитализма, рыночными отношениями в кавычках. Это не так, как в Европе, где рыночные отношения разумные. У нас эти люди просто воровали. Плюс общая тяжёлая экономическая ситуация девяностых, преступность. Всё это на нас тогда сильно влияло, про всё это мы и пели.

У нас помимо музыки всегда была какая-то позиция, мировоззрение. Мы были анархистами, левым ансамблем. А сейчас, когда молодые играют панк, они в большинстве своём уже не имеют никаких убеждений. Если бы мне в 95-м сказали, что ты поедешь играть в клуб к правым скинхедам, нацистам, расистам, я бы туда никогда в жизни не поехал. А у нынешних молодых таких вопросов обычно не возникает.

О чём ваша новая музыка?

В 2022 году я записал альбом «Груз 2022», это была моя реакция на войну в Украине. В 2023 вышел альбом «Чёрный карнавал». В этом году вышел альбом «Массаракш». Я называю нынешнее время словом «лихомор» — от двух русских слов: «лихо», такое поломанное, исковерканное состояние, и «мор» — смерть. Я записал посвящённую этому времени трилогию, в которой описываю своё отношение к происходящему, потому что считаю войну в Украине самым худшим, что с нами случилось за последние тридцать лет.

Когда в 1991 году развалился СССР, мы думали, что, в отличие от Югославии, разошлись мирно и дальше так и будем жить: дружить, развиваться. А оказалось, что имперские амбиции никуда не делись. Мы видим, что идёт война, она не заканчивается и в принципе может перерасти в мировую. Вы здесь всё это прекрасно понимаете и знаете.

Вы в основном поёте на русском. Как вообще ладят между собой русский и казахский языки в культуре?

В культуре всё уживается нормально. Сейчас объясню почему. У нас русский язык очень сильно представлен. Я жил в Советском Союзе: детский сад был русскоязычный, школа русскоязычная. Потом я закончил институт, факультет русской филологии. Это моя среда. Рок-музыку я начал слушать на русском. Поэтому и тексты у меня в основном на русском. Мои песни очень поэтичные.

Но у меня есть и казахский проект. Я первым сделал казахоязычный панк-рок — проект «Бищара балдар». Казахский язык сейчас очень быстро развивается, и это нормально. К этому не надо относиться плохо. Те, кто говорят, что развитие казахского языка означает запрет русского, — это в основном люди с очень ограниченным мышлением, которые хотят, чтобы всё было так, как в России. Но так, как в России, у нас уже не будет и не должно быть.

Язык — это прежде всего защита от империализма. Когда вам говорят: у вас нет языка, нет истории, — они в первую очередь хотят, чтобы у вас вообще ничего не было, чтобы вы были как они и чтобы они могли полностью вами управлять. А когда ты говоришь: у меня есть свой язык, своя культура, — это уже как щит. Давайте останемся друзьями: вы такие, мы такие. Давайте дружить, а не воевать. Это моя позиция.

Как власти Казахстана в целом относятся к панку и альтернативной музыке? Считают это угрозой или просто какой-то отдельной, маргинальной частью культуры?

Когда мы начинали в 90-е, мы сталкивались с запретами. На концерты приходили люди из МВД, из КГБ, представители власти. Не столько из-за нашей идеологии — что мы, например, анархо-панки, — а потому, что Союз развалился, а во многих руководящих структурах остались сидеть люди с советским мышлением. Видят: на сцене какие-то пацаны ведут себя дико, громко играют — это уже кажется им опасным. Им же раньше коммунисты объясняли: это фашистская зараза. Они не знали наших текстов, просто смотрели на то, как мы выглядим: бардак, анархия — значит, надо запретить.

А когда уже в новом тысячелетии поднялись цены на нефть и в Казахстане начался экономический рост, властям стало совсем не до этого. Если ты не претендуешь на их власть и не участвуешь в какой-то конкретной оппозиционной структуре, то тебя никто не трогает.

Сейчас я даю разные интервью, где говорю вещи, которые не совпадают с официальной линией, но ко мне никто не приходит и не задаёт вопросов. Хотя, может быть, я на заметке у них и состою.

Есть ли риск в Казахстане сесть в тюрьму за свои слова?

Опять-таки, кто их говорит. Вот сейчас, пока я уже месяц катаюсь по Европе, в одной независимой редакции прошёл обыск. Возбудили дело против известного журналиста. В то же время у меня есть друзья, которые ведут политические блоги. О многом говорят, жёстко выражают своё мнение, иногда получают штрафы. То есть давление есть. Сказать, что его совсем нет, было бы неправдой. Некоторые попадают под статьи, сидят в тюрьме.

Если сравнивать, скажем, с Россией или Кыргызстаном, у нас ситуация намного лучше. Если сравнивать с Эстонией, у нас хуже.

Может ли панк-музыка в Казахстане стать частью протеста, если снова будут крупные выступления, как в 2019 и 2022 годах?

В протестах 22-го года я участвовал. Я был на площади, у нас были столкновения с ОМОНом, по нам стреляли, но в Актобе мы победили. Менты ушли, и мы заняли здание акимата. Но я не знаю… Люди, которые занимаются оппозиционной политикой, от панк-рока довольно далеки.

Во времена перестройки у вас, например, играла группа J.M.K.E., которая до этого долго была под запретом, а потом вдруг сняли запреты, и это всё хлынуло потоком. У вас были J.M.K.E., в Питере — Гребенщиков, в Украине — «Вопли Видоплясова», и вся эта музыка стала частью протеста. В первую очередь даже не за независимость, а против советской системы. В вашей ситуации это была борьба за независимость. «Вопли Видоплясова» пели на украинском и поддерживали партии, которые выступали за независимость. В России такого не было. У нас такого до сих пор нет.

Возможны ли в Казахстане новые протесты и могут ли они повлиять на власть?

Если будут какие-то протесты, то, скорее всего, из-за экономической ситуации, потому что людям не хватает денег.

Протесты 22-го года проходили под казахским лозунгом «шал, кет!», что значит «старик, уходи!». Это были выступления не против нынешнего президента Токаева, а против Назарбаева. Все понимали, что, хотя он формально уже не президент, он продолжает контролировать органы власти. Его «достижение» в том, что он тридцать лет был у власти и превратил страну в место, где всё работает по коррупционным схемам.

Сначала он провёл в Казахстане нормальные экономические реформы. Люди начали хорошо зарабатывать. А потом он стал брать себе. И его родственники стали брать. Возникла клановая система.

После событий 2022 года общество изменилось. Запрос на демократию и свободу слова сильно вырос. Люди начали что-то делать. В 2022–2023 годах было много такой «демократии снизу», разных петиций. Например, к нам приезжали российские артисты, которые поддерживают «специальную военную операцию», войну. Люди писали: «Нам не нужны в Казахстане такие артисты, которые здесь зарабатывают деньги и спонсируют российскую армию». Собирались тысячи подписей, и чиновники были вынуждены отменять эти концерты.

В интернете ходит видео — если присмотреться, оно склеено из двух разных событий, — где Путин говорит, что Казахстан практически русскоязычная страна, а Токаев после этого переходит на казахский, и российская делегация вынуждена слушать перевод. Насколько это характерно для отношений двух стран?

Путин говорит то, что ему самому хочется видеть. Он думает, что весь Казахстан русскоязычный, но это не так. Казахский язык развивается с каждым годом всё сильнее. Всё больше казахских детей учатся не в русских школах, а в казахских. Это значит, что доля казахского языка будет расти и дальше. Есть южные регионы, где даже местные русские знают и говорят на казахском языке.

Его главная проблема в том, что он застрял в прошлом. Когда он говорит, что Казахстан весь русскоязычный, он как будто живёт где-то в конце семидесятых. Он хочет, чтобы мы не развивались дальше, а находились в его реальности.

Чувствует ли себя Казахстан сильным в отношениях с Россией?

Президент Токаев уже не раз публично заявлял, что Казахстан не признаёт «ДНР» и «ЛНР». Я думаю, его политика, как, в принципе, и внешняя политика Назарбаева, — это баланс между разными центрами силы: Китаем, Россией, Евросоюзом, США. Так удаётся держать равновесие и нормально со всеми общаться. Разница между нашей внешней политикой и российской в том, что мы не хотим ни с кем находиться в состоянии вражды. У нас нет ни к кому территориальных претензий.

У нас такие соседи, какие есть. В обществе есть голоса, которые говорят: надо закрыть границу с Россией, не общаться и так далее. Но как? Между Казахстаном и Россией — самая длинная сухопутная граница в мире. Все приграничные регионы связаны между собой. Русские и казахи живут и там, и здесь.

Многие, кто сейчас приезжает к нам из России, испытывают странное чувство. Им вспоминается, как у них было лет 7–8 назад: не было войны, работали WhatsApp, Instagram, Facebook. У нас нигде нет рекламы «идти воевать за деньги».

Может ли Казахстан отдалиться от России и приблизиться к тюркскому миру или Европе?

Этот процесс идёт все годы независимости. В последнее время Казахстан сильно сблизился с Турцией, Азербайджаном, Узбекистаном. Я считаю, это нормальный процесс. Почему мы должны быть привязаны только к одному вектору, к России? Ни в коем случае. Мы должны учитывать и тюркский мир, и Китай, который рядом.

Есть Европа, есть США, есть исламский мир. Сейчас очень много политических векторов. Мне кажется, тюркский мир нам, казахам, очень близок: языковая разница небольшая, много торговых контактов. Турция очень сильно присутствует в Казахстане.

Просто политика московских властей такая: они хотят, чтобы всё проходило только через них. Они не хотят, чтобы Казахстан дружил с Азербайджаном, Турцией или Эстонией напрямую. Они хотят, чтобы эта дружба шла через них, под их контролем.

Каковы главные ожидания или требования России к Казахстану?

На официальном уровне их почти нет. Иногда кто-то из пропагандистов что-то скажет, но по сути речь всегда о территориальных претензиях, о том, что они — империя.

Это сидит у людей в головах. Они либо хотят СССР в прежних границах, либо Российскую империю, чтобы эти территории были «их», от них зависели.

Ну и пропаганда, которая льётся с российских каналов в стиле доктора Геббельса. Они рисуют «правильную картину мира», и люди во всё это верят. С такими людьми говорить очень тяжело. Мы раньше спорили — в 22-м, 23-м годах. Сейчас перестали: каждый уже высказался о войне. Я считаю, что подавляющее большинство жителей Казахстана против этой войны.

У нас работают все российские каналы. Я бы российское телевидение в принципе оставил, но не все каналы. Есть три-четыре, которые прямо открыто пропагандируют войну. Раз в месяц-два какой-нибудь пропагандист заявляет, что «Казахстан будет следующим после Украины».

Наши люди смотрят и говорят: «Ты что, с ума сошёл? Что ты вообще несёшь? Какой ещё Казахстан твой?» Власти выражают протест по дипломатическим каналам.

Я понимаю, что это вопрос политики. Если мы отключим российские каналы, начнётся давление: скажут «они как украинцы, националисты, запрещают русский язык» и так далее. Поэтому наши власти на это не идут, хотя, на мой взгляд, какие-то возможности всё-таки есть.

Вот недавно дроны долетели до Оренбургской области и что-то там взорвали. В передаче Соловьёва один пропагандист сказал: «Это запустили из Астаны. Надо Астану зачистить». В ответ нужно подать на этот канал в суд и решением районного суда Астаны или Алматы запретить его вещание на территории Казахстана. И всё. В следующий раз другие каналы бы думали, можно ли так говорить, если за это будут жёсткие последствия.

Складывается ощущение, что в России всё повторяется, они как будто откатились на 30–40 лет назад. А мы ушли от этого далеко вперёд. Выросло целое поколение детей, которые не знают Советского Союза, и слава богу. Они привыкли жить в независимом Казахстане и ездить по всему миру.

Какое будущее вы желаете Казахстану?

Я хотел бы, чтобы мы стали развитой, нормальной страной, где коррупция была бы хотя бы вдвое меньше, чем сейчас. Чтобы у нас происходила сменяемость власти и мы были по-настоящему независимым государством, без того чтобы кто-то нами управлял или манипулировал извне. Хочу, чтобы у нас был мир. И главное — чтобы мы жили для Казахстана.

 (перевод интервью для эстонской газеты «Maaleht»)